Поиск по этому блогу

Регистрируйтесь на Кэшбэк-сервисах Cash4Brands , LetyShops , ePN CashBack , Kopikot , Dronk , Backly , ЯМАНЕТА , КУБЫШКА , SHOPINGBOX , и получайте возврат 3-10% от стоимости каждой покупки на AliExpress и в других интернет-магазинах.

среда, 24 марта 2010 г.

РОМАНОВ АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВИЧ

РОМАНОВ АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВИЧ
(1912 - 1983]

Родипся в селе Большая Журавка Аркадакского района Саратовской области. В 1940 году окончил
Сталинградский педагогический институт и был призван на военную службу.
В июне 1941 года сержант Романов командир пулеметного отделения, секретарь комсомольского
бюро полковой школы 455-го стрелкового полка. С первого часа войны участвовал в боях с
фашистами у Тереспольских ворот, в Цитадели, у Брестских ворот, у Белого дворца.
В ночь на 2 июля 1941 года вместе с группой товарищей Романову удалось прорваться через
вражеское кольцо и направиться на восток, к фронту. В конце июли в бою он был ранен и схвачен
врагами. Находясь в концлагере, был членом подпольной антифашистской организации. В январе
1944 года бежал из плена. Вернувшись на Родину, окончил Московский строительный институт.
Коммунист с 1941 года, А. Д. Романов награжден орденами Красного Знамени и Отечественной
войны I степени за мужество и отвагу, проявленные в боях при обороне Брестской крепости. О его
жизненной дороге рассказывает короткометражный документальный фильм «Красная тетрадь»
(студия «Беларусь-фильм», 1981 год). Он автор книги «Пароль бессмертия» и стихов о крепости.
__________________________________________________

Из предисловия к книге С.С.Смирнова "Брестская крепость" (2000 г.)
Константина Смирнова - сына Сергея Сергеевича Смирнова

Дядя Леша, который вырезал мне из липового чурбачка роскошнейший пистолет с узорной
рукояткой, а свисток мог сделать из любого сучка - Алексей Данилович Романов. Несколько лет назад
он умер. И никогда не забыть мне этого воплощения добра, душевной кротости, милосердия к людям.
Война застала его в Брестской крепости, откуда попал он - ни много, ни мало - в концентрационный
лагерь в Гамбурге.
Его рассказ о побеге из плена воспринимался как фантастика: вместе с товарищем, чудом ускользнув
от охраны, проведя двое суток в ледяной воде, а потом, прыгнув с причала на стоявший в пяти метрах
шведский сухогруз, они зарылись в кокс и доплыли-таки до нейтральной Швеции! Прыгая тогда, он
отшиб себе о борт парохода грудь и появился после войны в нашей квартире худющим, прозрачным
туберкулезником, дышавшим на ладан. Да и откуда было взяться силам на борьбу с туберкулезом,
если ему все эти послевоенные годы говорили в глаза, что покуда другие воевали, он "отсиживался" в
плену, а потом отдыхал в Швеции, откуда его, кстати, не выпустила на фронт Александра Коллонтай -
тогдашний советский посол. Это он-то "отдыхал" - полумертвец, извлеченный из трюма вместе с
мертвецом в такой же лагерной одежде!..
Его не восстановили в партии, ему не давали работы, жить было практически негде - и это на Родине,
на своей земле...
__________________________________________________

Из книги С.С. смирнова "Брестская крепость" (1965 г.)

Сержант Алексей Романов, в прошлом школьный учитель истории из Сталинграда, был курсантом и
секретарем комсомольской организации в школе младших командиров 455-го полка. Война застала
его в казармах Центрального острова Брестской крепости, и он сражался там под командованием
лейтенанта Аркадия Нагая.
В первых числах июля нескольким бойцам во главе с парторгом школы Тимофеем Гребенюком
удалось ночью с боем вырваться из крепости. Тимофей Гребенюк вскоре погиб, а вся его группа была
рассеяна противником.
Схваченный гитлеровцами, коммунист Алексей Романов все же сумел бежать из-под расстрела и,
примкнув к маленькому отряду наших бойцов и командиров, пробиравшихся по тылам врага в сторону
фронта, через неделю оказался неподалеку от города Барановичи. Под станцией Лесная немцы
загнали отряд в болото и окружили его. Шел тяжелый бой. Потом в небе появились немецкие
самолеты, и последнее, что видел Романов, была черная капелька бомбы, стремительно падающая
туда, где он лежал.
Он очнулся, видимо, через несколько дней в одном из проволочных загонов лагеря Бяла Подляска.
Гимнастерка на его груди обгорела, тело было обожжено, и острая боль разламывала голову - он
получил сильную контузию. Сержант поправлялся медленно, и прошло немало времени, прежде чем
он начал ходить.
Осенью 1941 года с партией пленных Романова увезли в Германию, а весной 1942 года он попал в
большой интернациональный лагерь Феддель, на окраине крупнейшего немецкого порта Гамбурга.
Здесь вместе с бывшим политработником Иваном Мельником, поляком Яном Хомкой и другими он
организовал подпольную антифашистскую группу. Они подбирали листовки, сброшенные с самолетов,
выпускали обращения к пленным, уничтожали предателей и готовили диверсии. Но лагерное гестапо
не дремало - несколько подпольщиков были схвачены и казнены. И он, пленный "номер 29563", тоже
попал под подозрение. Его допрашивали в гестапо, сажали в карцер, но прямых улик против
Романова у гитлеровцев не было.
Все это время мысль о побеге не оставляла его. Но лагерь, находившийся у такого важного порта,
охранялся особенно зорко, и, казалось, любой план бегства отсюда заранее обречен на провал.
И все-таки он родился, этот план, невероятно дерзкий и необычайно трудно осуществимый.
Шел декабрь 1943 года. Почти каждую ночь Гамбург подвергался воздушным налетам - англо-
американская авиация бомбила его с аэродромов Англии. Город и порт, уже сильно разрушенные,
испуганно затихали с наступлением сумерек, погружаясь в непроницаемую темноту и настороженно
ожидая тревожного сигнала сирен.
Днем пленных из лагеря Феддель стали гонять на работу в порт - разгружать пароходы. Портовых
грузчиков не хватало: ненасытный Восточный фронт перемалывал гитлеровские войска, и немцы
проводили все более и более "тотальные" мобилизации в стране. Волей-неволей им приходилось
теперь использовать пленных на тех работах, которые раньше избегали им поручать.
Романов и его товарищи уже хорошо знали расположение порта, все его причалы и пристани, знали
даже многие грузовые суда, на которых им довелось работать. Среди этих судов, часто
разгружавшихся у причалов Гамбурга, были пароходы Швеции - нейтральной страны, - она торговала
и с государствами антигитлеровского блока и снабжала фашистскую Германию столь необходимой ей
железной рудой.
План, родившийся у Романова и Мельника, на первый взгляд был прост - бежать из лагеря,
проникнуть ночью в порт, спрятаться на шведском пароходе и доплыть с ним в один из портов
Швеции. Оттуда можно с британским судном добраться до Англии, а потом с каким-нибудь караваном
союзных судов прийти в Мурманск или Архангельск. А затем опять взять в руки автомат или пулемет и
уже на фронте расплатиться с гитлеровцами за все, что пришлось пережить в плену в эти годы.
Столько ненависти скопилось за это время в душах пленных, что они готовы были даже проплыть
вокруг света, лишь бы потом сойтись со своим врагом грудь с грудью, держа оружие в руках.
Но между замыслом и его осуществлением лежала целая пропасть.
Как ускользнуть от многочисленной и бдительной лагерной охраны? Если это удастся, как спрятаться
от погони? Ведь, по крайней мере, два-три дня эсэсовцы с собаками будут искать их следы. Как потом
переплыть Эльбу, очень широкую здесь, у своего устья, и проникнуть на огороженную и строго
охраняемую территорию порта? Охраняется не только сам порт - эсэсовские часовые круглые сутки
дежурят у каждого иностранного судна. Как ухитриться попасть на пароход? И, наконец, как
спрятаться там, чтобы тебя не нашла команда, не обнаружили эсэсовцы? Пленным было известно,
что эсэсовские наряды с собаками дважды тщательно обыскивают сверху донизу каждый пароход,
уходящий из Германии, - здесь, в Гамбурге, перед его отправлением и в Киле, откуда он уже идет
прямо в Швецию.
Все, что можно было заранее предвидеть, они обдумали и обсудили. Остальное решал случай. Они
знали, чем рискуют, - лишь за месяц до того в лагере были повешены двое пойманных после
неудачного побега.
Бежать решили только вдвоем - так было легче скрыться. Приготовили даже оружие - два
самодельных ножа, тайно выточенных из кусков железа во время работы в порту. Они поклялись друг
другу: если один из них в побеге струсит, смалодушничает, второй должен заколоть его этим ножом.
Мрачная клятва была дана отнюдь не из любви к романтике: они шли почти на верную смерть и
связались нерасторжимыми узами - трусость одного означала гибель другого, и суровый закон
военной справедливости оправдывал такую кару.
25 декабря 1943 года стояла ненастная, дождливая погода. Смеркалось рано, и пленных гнали с
работы из порта уже в темноте. По пути в лагерь колонна проходила через неширокий и темный
туннель. Здесь-то и начался побег.
Едва колонна втянулась во мрак туннеля, Романов и Мельник выскочили из строя и замерли,
прижавшись за каменным выступом стены. Конвоиры прошли мимо, не заметив этого мгновенного
броска двух пленных. Гулкий стук деревянных колодок стих вдали, и они остались одни.
Стремглав они бросились бежать назад, к берегу Эльбы. Там, у самой воды, стояли разбомбленные
во время авиационных налетов кирпичные коробки бывших складов. В залитом водой подвале одного
из этих складов им предстояло просидеть двое суток, чтобы собаки потеряли их след и эсэсовцы
отказались от поисков.
Двое суток в ледяной декабрьской воде были нестерпимой мукой для этих обессиленных людей.
Самое мучительное было в часы, когда на море начинался прилив. Вода в устье Эльбы при этом
тоже прибывала, и уровень ее в подвале поднимался. Более слабый Мельник иногда терял
сознание, и Романов поддерживал его, а едва вода убывала, принимался растирать товарища.
Они выстояли свой срок. На вторую ночь, надеясь, что их уже перестали искать, оба беглеца
выползли из своего убежища в складское помещение, кое-как обсушились и вышли наружу.
Порт был на той стороне Эльбы. Противоположный берег терялся в темноте, но они помнили, как
широка в этом месте река. И оба поняли, что им не переплыть ее: слишком много сил стоило им
двухсуточное пребывание в ледяной воде без крошки пищи. Недалеко был длинный мост, ведущий
прямо к воротам порта. Но они знали, что мост охраняется часовыми, - по нему не пройти незаметно.
Только какой-нибудь случай мог помочь им, и они, в глубине души вовсе не рассчитывая на чудо,
все-таки поплелись в сторону порта.
Они залегли у дороги в нескольких сотнях метров от будки часового, охраняющего вход на мост. Где-то
на дальней окраине города шарили в небе прожекторы, и слышалась пальба зениток - в воздухе
были англо-американские самолеты.
И вдруг вдали послышался стрекот моторов и лязг гусениц на камнях дороги, и беглецы увидели узкие
синие полоски света. Это шла на погрузку в порт колонна танкеток с притушенными, маскировочными
фарами.
Романову уже приходилось видеть эти танкетки, и он помнил, что позади на броне у них приварены
крюки, видимо, для буксировки. План действий родился мгновенно, и он в двух словах объяснил его
Мельнику. Это был счастливый случай - может быть, единственный шанс для них попасть в порт.
Надо было на ходу догнать танкетку и повиснуть сзади на крюке.
Машины шли с интервалом в 50-100 метров. Синий свет позволял водителям видеть только на 2-3
метра вперед, и они не могли заметить пленных. Опасность заключалась только в том, что часовой
на мосту мог освещать фонариком каждую машину и увидеть беглецов. Впрочем, об этом не
приходилось долго раздумывать: разве весь их побег не был сплошным риском и цепью
случайностей?
Первым метнулся на дорогу Романов. На бегу нащупав крюк, он повис на нем и даже нашел какую-то
опору ногам внизу - неширокий выступ металла. Мельник сумел так же подцепиться на следующую
танкетку.
К счастью, фонарик часового мигнул только один раз - пропуская головную машину. В воздухе гудели
самолеты, и охранник явно боялся лишний раз включить свет. Еще не веря своему счастью, Романов
и Мельник буквально считали каждый метр мостового настила, уходящего назад под гусеницами.
Наконец они въехали в ворота порта, и Романов, высмотрев темный закоулок между пакгаузами,
кинулся туда. Минуту спустя к нему присоединился Мельник.
Да, счастье пока что сопутствовало им в их отчаянном предприятии. Они перебрались через мост и
даже оказались внутри порта, благополучно миновав охрану. Теперь оставалось последнее и самое
трудное.
Они знали хорошо причал, где должен стоять шведский пароход "Ариель", - на нем работали
пленные из Федделя, и они говорили, что судно простоит под погрузкой еще 3-4 дня. "Ариель"
грузился коксом, и Романов с Мельником намеревались, пробравшись в трюм парохода, зарыться в
кокс и пролежать там до тех пор, пока судно не минует Кильский канал.
Легко сказать - пробраться на пароход! Когда беглецы, крадучись вдоль стен пакгаузов и перебегая
открытые места, вышли наконец, к месту стоянки "Ариеля ", они поняли, каким нелегким делом это
будет.
С парохода на пристань вели единственные сходни, и на середине их стоял часовой-эсэсовец с
автоматом. Втянув голову в плечи, он поднял воротник шинели, опустил наушники шерстяного шлема
и стоял, повернувшись спиной к холодному ветру, который резкими и шумными порывами налетал с
моря, швыряя на пристань густые заряды мокрого снега. Но подойти к часовому скрытно было
невозможно - он заметил бы опасность, если бы беглецы попытались приблизиться к сходням.
Да они и не хотели убивать его - исчезновение часового навело бы эсэсовцев на след бежавших.
Они подошли к самому краю пристани около кормы "Ариеля " и принялись всматриваться в темноту,
стараясь определить расстояние до палубы парохода в этом месте.
Палуба была на метр-полтора ниже уровня пирса. Но пароход стоял поодаль от стенки пристани, и
между нею и бортом судна оставалось пространство около четырех метров. Для изголодавшихся,
измученных "доходяг" из лагеря такой прыжок в длину казался недосягаемым рекордом. А попытка
могла быть только одна - того, кто не допрыгнет, ожидала десяти-пятнадцатиметровая пропасть и
темная глубь ледяной воды у основания пристани.
В ночной тьме они внимательно поглядели друг на друга.
- Надо прыгать! - шепнул Романов.
- Надо! - согласился Мельник. - Давай первый - ты посильнее.
Присмотревшись и выбрав на палубе место, которое показалось ему самым удобным, Романов
отошел назад, чтобы разбежаться, и стал пристально вглядываться в едва различимую фигуру
часового на сходнях. Солдат ничего не слышал, он, по-прежнему ссутулившись, стоял спиной к ветру,
может быть, даже задремал.
Романов дождался, пока вдоль пристани помчался новый порыв ветра со снегом, заглушающий
своим свистом все звуки, и стремительно кинулся вперед. В этом последнем неистовом толчке ногой
о край пристани была сейчас вся его жизнь.
Он не допрыгнул до палубы, а упал грудью на край металлического борта и одновременно успел
ухватиться руками за этот борт. Удар был таким сильным, что на миг он потерял сознание, но руки,
видимо управляемые уже одним инстинктом, продолжали цепко держаться за железо. В следующий
момент он пришел в себя, судорожным усилием подтянулся наверх, перекинул ногу через борт и
встал на палубе.
Первым делом он опять поглядел на часового - не слышал ли тот звука удара. Тот стоял неподвижно,
как чучело. С пристани, пригнувшись, смотрел на палубу Мельник. Романов ободряюще замахал
рукой, и тот исчез из виду - отошел, чтобы разбежаться. Он прыгнул даже лучше, чем Романов, а тот,
почти подхватив на лету товарища, втащил его на палубу. Вокруг не было ни души - команда спала, а
вахтенный, верно, ничего не заметил.
Осторожно они прокрались к люку, ведущему вниз, и спустились в трюм. По рассказам товарищей,
они знали, что у "Ариеля" три трюма. Нижний, видимо, был уже загружен и задраен; они попали во
второй, средний, трюм, в один из его отсеков, уже наполовину заполненный коксом. Теперь надо
было зарыться в эту кучу угля.
Но и это следовало правильно рассчитать. Если беглецы зароются слишком глубоко, завтра утром
над ними насыплют такую гору кокса, что они не смогут выбраться наверх и погибнут в этой угольной
могиле. Но мелко зарываться тоже не годилось - их могли обнаружить. Они долго прикидывали, как
будет рассыпаться по отсеку сбрасываемый сверху кокс, и, наконец, выбрав нужные места, заползли
внутрь этой кучи. Только тогда, свернувшись калачиком в своем неудобном убежище, Романов
почувствовал, как нестерпимо больно ему дышать - удар о край борта, видно, не обошелся даром.
Он кое-как заснул и проснулся от шума. Сверху в отсек с грохотом сыпался загружаемый кокс. Это
продолжалось около часа, а потом неподалеку послышались голоса, лай собаки, кто-то ходил по
грудам кокса, металлически звякнула крышка люка - и все стихло. Отсек задраили.
Романов и Мельник не знали, сколько еще простоял "Ариель" в Гамбурге - день, два или три, - и
выползли из своего убежища, лишь когда почувствовали покачивание парохода. Они плыли!
Романов первым выбрался из-под кокса и помог вылезти своему спутнику. Мельник совсем
обессилел и уже с трудом двигался. А у них в этом металлическом гробу не было ни капли воды, ни
крошки пищи, и впереди лежал путь, который продлится неизвестно сколько дней. Но это был путь к
свободе, путь на Родину, и ради него они были готовы на все, даже на смерть.
Когда пароход остановился в Киле, они снова зарылись в кокс и переждали обыск. Но потом Мельник
уже не отозвался на зов товарища. Он был без сознания, и Романову так и не удалось привести его в
чувство.
Неизвестно, сколько времени продержался после этого Романов. Муки жажды и голода становились
все нестерпимее, потом наступила странная слабость, появилось тупое безразличие ко всему, и он
уже ничего больше не помнил.
В крупном шведском порту Гетеборге рабочие, разгружая кокс, обнаружили в одном из трюмов
"Ариеля" два трупа в одежде военнопленных из немецких лагерей, с буквами "511" на спине.
Вызвали врача. Один из найденных и в самом деле был уже трупом, в другом еще теплилась слабая
искорка жизни. Его увезли в больницу, а гетеборгские грузчики с волнением обсуждали происшедшее.
Побег этих двух русских был первым и единственным побегом пленных из Гамбурга в Швецию на
торговом судне.
Романов очнулся лишь через несколько дней в тюремной больнице шведской политической полиции:
нейтральная страна встретила его не очень-то любезно из страха перед своим зловещим немецким
соседом. Он поправлялся медленно, с трудом. Когда ему стало лучше, к его кровати несколько раз
приходили какие-то люди, говорившие по-русски и убеждавшие его не возвращаться на Родину, а
просить политического убежища в Швеции. Он отвечал одним и тем же - требовал, чтобы к нему
вызвали сотрудника советского посольства.
Он добился своего и, в конце концов, попал в Стокгольм, к тогдашнему посланнику Советского Союза
в Швеции, известной соратнице В. И. Ленина Александре Михайловне Коллонтай. К его огорчению,
она отвергла все проекты возвращения на Родину через союзную страну. "Вы свое отвоевали", -
сказала она и велела остаться жить в советской колонии в Швеции.
В 1944 году, когда сложила оружие Финляндия, Романов вернулся на Родину. Но все пережитое в
крепости и в плену тяжело сказалось на его здоровье: он приехал домой больным человеком и
немало времени провел в госпиталях. Говорят, туберкулез, то и дело одолевающий его, явился
следствием не только испытаний, перенесенных в Брестской крепости, и лагерных лишений, но и того
удара грудью о борт "Ариеля", которым завершился его прыжок с гамбургской пристани.
Но он не сдался болезням, как не сдавался фашистам. Несмотря на недуги, он сумел после войны
окончить второй институт и работает инженером-строителем в одной из проектных организаций
Москвы.
В 1957 году, когда Алексея Романова восстанавливали в рядах партии, в партийной комиссии ему
показали его лагерную карточку пленного, в свое время оказавшуюся случайно в какой-то
захваченной нашими войсками гитлеровской картотеке. Там была приклеена фотография Романова
в одежде пленного с памятным ему номером 29563 и в графах педантично записаны все штрафы и
аресты, которым он подвергался.
Внизу стояла последняя запись, заверенная печатью со свастикой: "э 29563 бежал из лагеря 25
декабря 1943 года и пойман не был".
Романов долго и задумчиво разглядывал эту карточку, свою фотографию и вдруг, улыбнувшись, сказал:
- А ведь счастливый номер оказался. В этой лагерной лотерее мало кто выигрывал. Мне вот повезло.
Но члены партийной комиссии понимали, что дело не в счастливом номере, и единогласно
проголосовали за восстановление коммуниста Алексея Даниловича Романова в рядах КПСС.
__________________________________________________

Героическая оборона
Составители: М.И. Глязер, Г.И. Олехнович, Т.М. Ходцева, Л.В. Киселёва
Государственное издательство БССР
Редакция социально-экономической литературы
Минск, 1963

РОМАНОВ АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВИЧ, сержант, командир пулеметного отделения,
секретарь комсомольского бюро полковой школы 455-го стрелкового полка.
Сражался в Цитадели на участке Брестских ворот и Белого дворца. В ночь на 2 июля вместе с
группой товарищей выбрался из крепости. С боями отходил на восток. В конце июля был схвачен
гитлеровцами, Был членом подпольной антифашистской организации в концлагере «Феддель». В
декабре 1943 года вместе с Иваном Мельником проник е трюм шведского торгового парохода
«Ариель». Иван Мельник умер. Романова, потерявшего сознание, выгрузили в порту Гетеборг.
При помощи шведских друзей он связывается с советским посольством и в 1944 году
возвращается на Родину.
В настоящее время А. Д. Романов - старший инженер в проектном институте
«Гипрострой-материалы» города Москвы. Член КПСС. Награжден орденом Красного Знамени и
медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 19411945 гг.».

Шёл 1941 год. Зловещая тень фашистской свастики уже затмила солнце над многими странами
Европы.
Возомнив себя Наполеоном, бесноватый ефрейтор решил в молниеносной войне покончить с нашей
Советской страной, уничтожить лучшую часть нашего народа, а оставшихся сделать рабами.
Весной 1941 года фашисты подтягивали к границе нашей Родины полчища убийц и огромное
количество военной техники.
Мы - солдаты гарнизона Брестской крепости - слышали в мае и в июне, как гудят на той стороне Буга
моторы, видели, как там из-за маскировочных сеток и насаждений поднимаются тучи пыли.
Чувствовалось что-то неладное.
455-й стрелковый полк (командир полка майор Я. А. Лицыт), в полковой школе которого я учился до
марта 1941 года, дислоцировался в Березе-Картузской. В марте полк был переведен в Брест.
К этому времени я уже окончил полковую школу (начальник школы - капитан С. В. Пашинин, политрук
- Шулико (Политрук А. М. Шулико в обороне крепости не участвовал. В настоящее время живет и
работает в Одесской области). Мне присвоили звание сержанта и оставили в школе командиром
отделения в пулеметном взводе лейтенанта Д. П. Киреева. Еще в Березе-Картузской я был избран
секретарем комсомольской организации, а в мае 1941 года меня приняли в члены ВКП(б).
За несколько дней до войны произошло что-то непонятное. Нам было приказано сдать все виды
оружия старых образцов и даже патроны НЗ, взамен обещали выдать новое оружие.
На партсобрании (это было, кажется, 14 июня) командиру полка майору Лицыту задали вопрос:
«Почему мы сдаем и оружие и патроны НЗ? Логичнее получить вначале новое оружие: ведь мы
находимся в нескольких сотнях метров от границы». Ответ был лаконичен: «Приказы не обсуждаются,
а исполняются...»
Вечер в субботу 21 июня выдался тихий, ласковый и теплый. Сидя на скамьях среди деревьев, мы
смотрели кино «Цирк».
А в это время на той стороне Буга враг наводил на крепость тысячи орудийных стволов, подвешивал
бомбы к бомбардировщикам и приводил в боевую готовность штурмовые группы гитлеровских
головорезов...
Позже обычного пропела труба сигнал «Отбой-отбой...» Уснули солдаты, а на рассвете 22 июня
проснулись в огненном вихре расплавленного свинца и железа, среди страшного грохота и
душераздирающих криков. Схватив пистолет, чью-то винтовку и обмундирование, закричав: «В
ружье!», я нырнул в бушевавший пламенем коридор, к лестнице, и тут же был сбит взрывной волной.
Выпрыгнув в окно со второго этажа в сторону, противоположную от обстрела, я скатился по довольно
крутому берегу к реке, недалеко от моста. Вода в Мухавце кипела от бомб и осколков. В разных позах
лежали убитые. Прижимаясь к обрыву, сидели раненые... полураздетые и безоружные (одеться не
успели, а пирамиды с винтовками и стеллажи с пулеметами были разбиты).
Придя немного в себя, выдернув из ноги первый осколок - к этому времени уже не чувствовалось
страха: злоба и какое-то озверение владели мною, - пополз я под обрывом Мухавца вниз по течению
и стал собирать в одно место всех, кто мог двигаться. Собрав человек 50-55, я еще не знал, что
предпринять дальше, и вдруг увидел, что от Трехарочных ворот к нашей группе бежит
лейтенант-коммунист Аркадий Ногай (Командир минометного взвода полковой ; школы 45-го
стрелкового полка младший лейтенант А. М. Ногай проживает в Днепропетровской области) -
командир минометного взвода нашей школы. Это был человек с железной волей и удивительным
хладнокровием.
Опаленный, с обгоревшими руками, в прожженной, окровавленной гимнастерке, он подбежал к нам
и тут же скомандовал: «Командиры, ко мне!» Я сразу ощутил прилив сил. К нему подползли сержант
Автономов, старший сержант Колтаров (или Котляров хорошо не помню) и я.
Разбив солдат на три группы, Ногай приказал группе Автономова и моей, не дожидаясь окончания
бомбежки, переправиться через Мухавец на Северный остров, забрать там, в уцелевшем складе,
оружие и боеприпасы и вернуться обратно. Группе Котлярова было приказано сооружать из дров и
бревен (рядом находилась наша столовая, и здесь, на берегу Мухавца, лежало топливо) средства
переправы для нас и добытого нами оружия и боеприпасов.
По пути в склад пришлось несколько минут отсиживаться в какой-то дыре под валом: над нами
пикировали вражеские бомбардировщики. Здесь мы наблюдали такую картину: по центральной
дороге к мосту через Мухавец несся на предельной скорости, лавируя среди взрывов и воронок,
мотоцикл с коляской.
В коляске сидел седовласый, в кожаной куртке генерал. Это был командир 42-й стрелковой дивизии
генерал-майор Лазаренко (Командир 42-й стрелковой дивизии, член ВКП(б) И. С. Лазаренко
участвовал в боях в районе Бреста. Сражался на разных фронтах Великой Отечественной
войны. Погиб 25 июня 1944 года у деревни Холмы, Могилевской области. Посмертно удостоен
звания Героя Советского Союза). Я не мог ошибиться, так как видел генерала, его заместителя
полковника М. Е. Козыря и начальника политотдела дивизии полкового комиссара Богатикова (И. Н.
Богатиков погиб 9 октября 1942 года под Волгоградом0. несколько раз на совещании отличников
боевой и политической подготовки и в штабе дивизии, где я бывал по комсомольским делам, получал
из рук генерала Почетную грамоту. Мотоцикл нырнул в смерч огня и пыли... что было с ним дальше, я
не знаю. Но крики: «Смотрите, генерал в крепости!» - удесятерили наши силы.
В ту же минуту мы увидели, как, размахивая наганом и стреляя на бегу, к Цитадели бежал лейтенант.
Несколько раз над ним проносился фашистский истребитель, решеча землю пулями. Потом
раздался взрыв - лейтенант упал. Узнать его было невозможно - лицо превратилось в окровавленную
массу. Но в кармане гимнастерки мы нашли партийный билет: это был лейтенант Дмитрий Киреев.
В горящем складе решительно действовал Александр Автономов. Ныряя в пламя в дымящейся
гимнастерке, он выбрасывал оттуда винтовки, пулеметные коробки, ящики с патронами. Вместе с ним
мы вытащили четыре «максима».
В ожидании нашего возвращения бойцы группы Котлярова, несмотря на бомбежку, переплывали на
связанных бревнах к противоположному берегу. С помощью этих бревен нам удалось переправить
два «максима» и другое оружие; из 55 вернулось нас только 9 человек, израненных и окровавленных.
Значительная часть добытого нами оружия утонула в реке.
Лейтенант Ногай ожидал нас под Трехарочными воротами. Там к этому времени собралось больше
сотни бойцов из разных подразделений. Были и командиры, в частности командир стрелкового
взвода лейтенант Попов.
Часть этих людей во главе с Ногаем под разрывами снарядов и бомб перебежками пересекла Цент-
ральный остров и вышла на берег Буга, где вскоре и произошла рукопашная схватка с гитлеровцами.
Бой был неравным, коротким и жестоким. Берег Буга у моста, ведущего к Тереспольским воротам,
мост и дамба были усеяны вражескими трупами.
Теснимые превосходящими силами фашистов, откатывая пулемет, мы на бегу отстреливались.
И здесь я впервые на практике увидел прием штыкового боя. Прыгнув откуда-то сбоку и сделав
глубокий выпад, Александр Автономов сразил фашиста; мгновение - и от удара прикладом в лоб
падает другой; третий бросился бежать, но, сделав два широких прыжка, Автономов вонзил ему штык
между лопаток.
Так он спас меня от смерти. Впоследствии мне и самому пришлось не раз использовать прием
Автономова.
Когда штурмующие части фашистов ворвались на Центральный остров, остатки нашей группы и бойцы
из разных подразделений заняли круговую оборону в полуразрушенном здании Белого дворца и за
его оградой.
Внизу ограда была бетонная, с железными прутьями. Она послужила нам хорошим бруствером.
В этот момент грянуло громовое «ура». Из помещений 84-го полка в гущу фашистов врезались наши
бойцы. Ошеломленные враги бросились в разные стороны: одни обратно к Тереспольским воротам,
другие - в сторону Трехарочных.
По убегающим с перекрытия Белого дворца строчили наши пулеметы. За одним из них лежал
сержант Тимофей Гребенюк.
Очень скоро атака возобновилась... Затем вторая, третья...
Захватив во время первой атаки клуб 84-го полка и укрывшись там, фашисты поливали территорию
пулеметным дождем.
Ногай приказал бить по зданию из пулеметов. В первый же день пришлось немало драться
врукопашную.
На рассвете 23 июня человек 6 бойцов, в том числе и я, поползли собирать у убитых немцев оружие и
к Мухавцу за водой.
На берегу попали под пулеметную очередь фашистов, трое погибло. Пришлось отползать.
Одному из бойцов, очевидно разрывной пулей, вырвало всю нижнюю часть лица. Обливаясь кровью,
без перевязки, он продолжал отстреливаться.
А на второй день, когда фашисты предприняли танковую атаку и мы пытались подбить танки
пулеметным огнем, я видел этого бойца еще раз. В это время у Трехарочных ворот, в подвале
столовой и нескольких отсеках казарм сражались в основном наши курсанты под командованием
лейтенанта Попова.
Когда вражеский танк мчался через Мухавецкий мост, боец с разбитой челюстью бросился на дорогу с
ручным пулеметом и открыл по машине огонь. Танк мчался на него, а он, не двигаясь» с места, бил
короткими очередями...
Над ним прогрохотала стальная махина, а он... так и не сдвинулся с места.... К нему бросился
лейтенант Попов, но, видимо, герой уже не нуждался в помощи... Попов плакал.
Видели мы и еще один самоотверженный поступок. Вражеские автоматчики перебежками
приближались к казармам. Их поддерживал огнем пулемет, строчивший по окнам, не давая нашим
возможности высунуть головы.
Вдруг из оконного проема второго этажа метнулась фигура бойца. В три прыжка он оказался около
вражеского пулемета. Короткая схватка, и пулемет уже строчил в спины фашистских автоматчиков.
Это было утром двадцать четвертого, когда фашисты предприняли очередную атаку у моста около
Трехарочных ворот и когда часть вражеских автоматчиков прорвалась на Центральный остров.
Уже давно снаряды вражеской артиллерии искрошили массивную чугунную ограду Белого дворца,
превратили в щебень и пыль бетонное ее основание. Окутанные багровым облаком дыма и пла-
мени, горели развалины. Казалось, уже ни одно живое существо не уцелело в этом огненном вихре...
Но так только казалось. Серо-зелеными волнами одна за другой катились на дворец атакующие
вражеские цепи и, оставляя на пути десятки убитых и раненых, откатывались назад. Прямо из
огнедышащих развалин бросались врукопашную на врага защитники крепости.
Во время одной из атак у стены дворца, обращенной к Холмским воротам, закрепились фашистские
пулеметчики. Надо было их уничтожить, а пулемет захватить, так как своего оружия у нас уже почти не
было.
Выполнить это задание должны были Гребенюк, я, курсант Перепелюк и еще двое красноармейцев,
фамилии которых не помню.
Не так-то просто было подобраться к вражескому пулемету: все подступы простреливались, да так,
будто вокруг летал свинцовый рой. Поэтому мы стали пробираться туда по обломкам рухнувшего во
многих местах перекрытия 2-го этажа дворца. И вдруг - провал в перекрытии шириной не менее двух
метров преградил нам путь. Внизу пылал огонь. Если бы было где разбежаться, можно было бы
перемахнуть огненную пропасть, но места для разбега не было.
Один из бойцов нашей группы, присев на корточки, рывком бросился вперед и вверх. Но в следующее
мгновение вместе с исковерканной обвалившейся балкой он исчез в провале.
- Ну, - прохрипел Гребенюк, - не гореть же нам здесь без толку.
И он вопросительно глянул на меня.
- Сейчас попробую, - ответил я. - Только вы подбросьте меня.
Стал на винтовку, как становятся на трамплин пловцы перед прыжком в воду, придерживаясь за
плечи Гребенюка и Перепелюка.
- Раз, два, три!
Подброшенный товарищами, я перелетел через провал. Мой «акробатический номер» был не совсем
удачным. Ободрав при падении кожу на коленях и больно стукнувшись раненой рукой, я чуть не
полетел в огонь. К счастью, успел удержаться за острые камни полуразрушенной стены.
Лежа на стене, увидел на внешней ее стороне внизу вздрагивающий конец ствола вражеского
пулемета.
Мне не видно было, сколько фашистов скрывается под нависшей глыбой. Решил прыгнуть на ствол
пулемета. От толчка фашистский пулеметчик не удержит рукояток пулемета и на какой-то миг
растеряется от неожиданности. А мне это только и нужно.
Беру автомат на изготовку, прыгаю... Лязг железа о камни, вопли фашистов. Ожесточенно строчу из
автомата...
Через несколько минут из фашистского пулемета я вел огонь по захватчикам.
На труднейших участках боев - на этажах казарм, у Трехарочных ворот, в подземельях, у ограды
Белого дворца - многие видели смуглого, худощавого и удивительно спокойного человека.
- Ну как, ребята, жарко? - спрашивал он. - Держись, проучим эту сволочь. - И сам бросался в атаку или
ложился за пулемет. А «жарко» было иногда до такой степени, что плавился даже кирпич.
Когда 15 лет спустя во время одного из выступлений я встретил П. П. Кошкарова, его лицо показалось
мне очень знакомым. Мы разговорились, вспомнили несколько боевых эпизодов. У меня не
оставалось больше сомнений: тот смуглый, удивительно спокойный человек был не кто иной, как
политрук Петр Павлович Кошкаров,
Лейтенант Ногай - человек с железной волей и какой-то сатанинской выдержкой. Весь обгорелый, с
перебитой правой рукой, он не один раз водил бойцов в атаки, стреляя из пистолета левой. Даже в
страшные минуты он умел шутить. Когда курсанту Кормщикову пробило нос пулей, Ногай сказал: «Ну,
брат, теперь ты будешь жить сто лет: смерть у тебя на носу была, но ей не понравилось, и она ушла».
27 июня, лежа среди трупов и раненых в подземелье Белого дворца, истекая кровью, Ногай приказал
Гребенюку с группой бойцов пробить кольцо блокады, любыми средствами достать оружие или же,
вырвавшись из крепости, попросить подкрепления у своих в Бресте (мы не знали, что в Бресте наших
войск уже нет).
Начиная с 25 и по 28 июня было много попыток пробиться из кольца. То тут, то там вдруг гремело
«ур-р-р-а» и слышалась частая пулеметно-автоматная трескотня. Потом наступало зловещее
затишье.
Трудно достались нам какие-то сотни метров от Белого дворца до Мухавца: из 27 человек мы
потеряли 20, и лишь ночью на 29 июня, лавируя среди трупов, переплыли Мухавец метрах в 150-200
от моста, вверх по течению.
На противоположном берегу реки в зарослях камыша и лозняка мы обнаружили узкий сводчатый
проход, ведущий в подземелье.
Видимо, это был вентиляционный штрек. Абсолютно темный коридор в начале вел на подъем, потом
под уклон и оканчивался сводчатым тесным помещением с тремя амбразурами, выходящими на
дорогу, ведущую к Центральному острову.
Наблюдая в амбразуры за дорогой, мы увидели быстро передвигавшихся немцев. Они спешили.
Трудно пропускать мимо себя врага, причинившего нам столько зла. И хотя был у нас только
потрепанный пулемет и очень мало патронов, мы, с разрешения Гребенюка, открыли по колонне
фашистов огонь, перебив не один десяток гитлеровцев.
Стрельба продолжалась более двух часов. Мы - Гребенюк, Автономов, Носов, я и еще два товарища,
фамилии которых не помню, - отползли в глубь подземелья, ожидая схватки под землей. Но фрицы
«стеснялись» лазить в подземелья: благо там с ними не обнимались.
Под покровом ночи 29 и 30 июня мы ползали по крепости в надежде достать оружие, но все попытки
были тщетны. Усеянная трупами территория представляла собой дымящиеся руины, но продолжала
сражаться. Это была тяжелая разведка: за камнями и кустами притаился враг.
Не достав оружия и боеприпасов, мы решили выполнить хоть вторую часть приказа: вырваться в
город и попросить подкрепления. Я предложил снять обмундирование с убитых фашистов и,
переодевшись в него, попробовать выйти.
В подземелье мы брились осколком битого стекла, замазывали кровь на одежде грязью и
пережеванным камышом. Поскольку раньше я изучал немецкий язык, то стал учить своих товарищей
необходимым немецким словам.
В ночь с 1 на 2 июля вышли из подземелья и пошли открыто. Надеялись на ночь, на войну, на
суматоху и на дерзость. В одном месте нас попробовали остановить: «Хальт, пароле?» Из немецкого
же автомата пришлось уничтожить часового.
Потом пришлось бежать среди немцев же, орущих «алярм» (тревога) и беспорядочно стреляющих.
Четверых немцев по дороге прикончили штыками-кинжалами. Так в середине ночи 2 июля мы
оказались вне крепости...
Побывав в 1959 году в замечательном и родном Бресте, в Цитадели над Бугом, чувствую, что оставил
там частицу своего сердца... Впечатления от посещения мест боев в крепости, которой я не видел с
1941 года, не поддаются описанию. Перемешались чувства горя, горечи и гордости за наших
замечательных советских людей, за героических воинов нашей армии.
Эти стихи в какой-то мере отражают мои чувства :
Приходилось ли быть тебе там,
Где в пожарах военных лет
Ты в атаки бросался сам,
Оставляя кровавый след?
Где ты полз под огнем врага,
Полз навстречу ему, не назад!
А вокруг - огневая пурга...
И предсмертный товарищей взгляд.
Где глоточек воды речной
Стоил жизни, и не одной,
А солдатский сухарь ржаной
Был несбыточной мечтой.
Где ты юношей в двадцать лет
Стал за сутки морщинист и сед...
И где, помнишь, тебя не раз
Твой товарищ от смерти спас.
Где пробитое знамя полка
Из руин на солдатских штыках,
Развеваясь, взлетало ввысь!
И где насмерть стоять мы клялись.
Сила страшная тянет туда
Через версты и через года...
Ран души не изгладится след, -
Сколько б ни жил ты после лет.
Там, - куда бы ни сделал ты шаг,
Видишь след жесточайших атак,
И от вида пробоин рваных
Чуешь боль незажившей раны.
Вот в зеленом налете патрон...
Из груди вырывается стон.
Вот огнем исковерканный штык
Отзывается в сердце, как крик.
Вот израненный пулями свод,
Будто в злобе оскаленный рот...
И речная вода здесь течет,
Будто с кровью смешанный пот.
А из тихих прибрежных кустов
Явью слышится клятва:
«Готов За тебя до конца я стоять,
Мой народ, моя Родина-мать!»
И идет по следам за тобой
Безымянный, безвестный герой.
Окровавлен, израненный весь,
Он незримо присутствует здесь.
«Не забудь, не забудь! - он твердит,-
Человечества враг не добит:
Бредят новой кровавой войной,
Кто нажился на крови людской,
Кто руками чужими создал
Миллиардный себе капитал.
Не забудь, не забудь, не забудь!
Будь готовым и бдительным будь!»

ОФ МГОБК, оп. 455, д. 29, лл. 323.
http://www.fire-of-war.ru/Brest-fortress/Romanov.htm

=============================
http://rkka1941.blogspot.com/

Комментариев нет:

Отправить комментарий